Оцените материал
(105 голосов, средняя оценка 4.7 из 5)

Джон Макинрой: из автобиографической книги "Всерьёз"

Джон Макинрой "Всерьёз"

Джон МАКИНРОЙ, Джеймс КАПЛАННЕ "МОЖЕТ БЫТЬ ТЫ ЭТО ВСЕРЬЁЗ!"
[Penguin Group Incorporated, 2002, 304с.]
"ВСЕРЬЁЗ"
[Time Warner, 2003, 346с.]

справкаДжон Макинрой (John McEnroe) написал автобиографическую книгу совместно с американским писателем и журналистом Джеймсом Каплан (James Kaplan). В 2002 году книга вышла в США и в следующем году в Великобритании. Названием для американского издания послужила, получившая всеобщую известность, реплика Макинроя, которую он выкрикнул судье: "Не может быть ты это всерьёз!" (Man, you cannot be serious!). Это произошло во время матча 1-го круга «Уимблдона-1981» между соотечественниками Джоном Макинроем и Томом Галликсоном, когда судья матча шотландец Эдвард Джеймс (Edward James) оштрафовал Макинроя за швыряние ракетки.
Обе книги идентичны и были переизданы (с другими обложками, форматами и количеством страниц). Каждая из них имеет 14 глав (без названий) и 2 приложения. 
Здесь вашему вниманию представлены малоизвестные факты из жизни автора в виде отрывков или выдержек из полного содержания, которые компилированы мной тематически.

 

Вместо пролога

До этого самого дня меня часто не покидает ощущение, что моё имя написано прямо у меня на лбу. Трудно пройти по улице, где бы то ни было без того, чтобы меня кто-то не заметил и не окрикнул, так как будто мы вместе учились в пятом классе.

В большинстве случаев это приятно. Конечно же, я могу выжить без того, что у меня просят автограф посредине обеда. И на самом деле я не люблю раздавать автографы тем кому больше 11-12 лет. Ну что мой почерк, как у курицы лапой, может дать человеку, если он не ребёнок ‒ ну может быть кроме денег на рынке спортивной атрибутики? И, поверьте мне, моя подпись не так уж много и стоит. От таких комплиментов я не устаю. Я чувствую гордость от того, что я их заслужил. И надо это признать ‒ какой-то части меня льстит такое внимание.

Это одна из причин, и я это признаю, по которой я и пишу эту книгу. Не только для того, чтобы привлечь к себе внимание, но и чтобы серьёзно подумать сколько внимания мне нужно. Буду ли я когда-то полностью забыт? Дойду ли я до того, что буду желать того чего больше нет? Люди всегда хотят того чего у них нет и это довольно жалкая черта человеческой природы. Буду ли я как тот человек, который у всех спрашивает: "Эй, помнишь меня"?

Надеюсь, что нет.

В худшем случае люди видели во мне карикатуру: испорченного, скандального плаксу с плохим характером. Не отрицаю, я часто себя так вёл (хотя практически всегда тут же жалел об этом). Однако по мере того как я становлюсь старше я начинаю всё больше беспокоиться, что карикатура это всё что от меня осталось.

Джон Макинрой карикатура

Я беспокоюсь, когда лучшее, что может предложить мне мой агент это сказать: "Слушай, а ты не хотел бы сыграть против Анны Курниковой?" Неужели я до такой степени карикатурен, что лучший номер, на который я способен это сыграть против Курниковой? Это то, до чего я дошёл в 43 года? Всё до чего я дошёл в теннисном плане?

Однако я скажу вам прямо здесь и прямо сейчас: “У меня есть другие занятия помимо игры против Анны Курниковой или Винус Уильямс” (прим.ред.‒ В 2000г. шли разговоры о возможной встрече Макинроя с одной из сестёр Уильямс).

Мне кажется, что в моей жизни должна быть настоящая серьёзность ‒ в жизни любого из нас ‒ после 11 сентября. Это как будто мы должны встретиться лицом к лицу с реальностью, которую долгое время избегали.

Вы только представьте: Джонни Мак, 43-летний отец шестерых детей! Когда я первый раз ступил на мировую сцену я был пухлым 18-летним юнцом с “лохмой” кучерявых волос в красной бандане. Сегодня я худощавый мужчина с седеющими волосами, морщинками на щеках, маленькой серебряной серёжкой в левом ухе и татуировкой с розами и шипами на правом плече. Я могу сменить подгузник, усмирить бунт, вытереть слёзы, приготовить завтрак.

Я всё ещё в хорошей форме. Я играю в теннис почти каждый день, занимаюсь на тренажёрном велосипеде или прыгаю через скакалку, когда у меня нет времени или мне хочется разнообразия.

Джон Макинрой в хорошей форме

С другой стороны я не обманываю себя. Никто не знает своё тело лучше чем профессиональный спортсмен и я полностью осознаю, что машина, которую подарил мне Всевышний уже не так гибка как раньше, что я уже не так быстр. Я привык думать в цифрах (когда я был ребёнком я поражал друзей своих родителей умножая и деля большие числа в голове), так вот объективно говоря сейчас мой уровень составляет примерно 60% от того, когда я был в расцвете.

Что в принципе не хило. Но я больше не теннисист.

О родителях

Мой папа вырос в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, но не в лучшей его части, а в анклаве пёстрой смеси ирландцев, немцев, поляков и венгров рабочего класса. В районе более известном, как Йорквилль.

Будучи незнатным по происхождению, мой отец сделал всё возможное, чтобы попасть в колледж, посещая вечерние уроки в школе права в Фордхеме и став партнёром одной из самых больших юридических фирм Нью-Йорка.

Но папа никогда не забывал своих корней. Он был полон любви к ирландской музыке и чувству юмора. Больше всего он любил встретиться с друзьями и пропустить кружку-другую пива, распевая песни и рассказывая шутки во весь голос.

Моя мать Кей – урождённая Кэтрин Трешем, дочь помощника шерифа Лонг-Айленда – была склонной видеть мир в несколько более суровом свете, чем мой отец, который вечно улыбался и имел в запасе любезное слово для любого. Мама никогда не доверяла посторонним так, как папа; она могла испытывать недовольство по поводу каждого.

Мои родители познакомились в Нью-Йорке в середине 50-х, когда мой отец приехал в отпуск из Католического университета в Вашингтоне, а моя мать училась в медицинском училище в госпитале Ленокс-Хилл (квартал в Манхэттене, Нью-Йорк). Их отношения начались достаточно банально одной ночью в баре, когда несколько подружек мамы по учёбе случайно встретились с отцом и его приятелями. У папы не было серьёзных отношений ни с кем из этих студенток, но они познакомили его с девушкой, которая оказалась идеальной для него. Джон и Кей поженились, в то время, когда отец служил в военно-воздушных войсках. Поэтому я родился 16 февраля 1959 года на авиабазе ВВС США в Висбадене, в ФРГ.

Когда мой отец оставил службу, мы переехали во Флашинг в Квинсе, место, где расположен аэропорт «Ла Гуардия» (La Guardia) и будущая резиденция «Нью-Йорк Метс» (прим.ред.‒ Бейсбольный клуб). Папа работал помощником главы рекламного агентства полный рабочий день, а по вечерам посещал школу права в Фордхеме.

Мы всё ещё жили во Флашинге (прим.ред.‒ Один из старейших районов, расположенного в северо-центральной части Нью-Йорка), когда в феврале 1962 года родился мой брат Марк. Но вскоре, как раз перед тем, как отец получил диплом, мы совершили длинный переезд на запад к Даглстону (прим.ред.‒ Пригород Нью-Йорка).

Джон Макинрой родители

О детстве

Я даже развозил газеты, когда мне было десять и одиннадцать лет, доставляя их на своём велосипеде, «New Day» и «New York Times». Это была тяжёлая работа: я зарабатывал от полтора до двух баксов каждую неделю. Люди не разбрасывались чаевыми – я получал четыре цента с человека, которые давали без сдачи, хотя случалось получить и больше.

Я долгое время не рос – более крупные ребята с Мемориал филд стали постоянно называть меня “коротышкой”. Но так, как я был достаточно хорош в любой игре, они брали меня играть к себе. Моими любимыми командными видами спорта были баскетбол, футбол и бейсбол. Играя в софтбол, я научился бить из любой точки из-за специфической конфигурации поля школы в Даглстоне. В соккер (прим.ред.‒ В Америке “соккером” называют футбол, а “футболом” ‒ американский футбол) мы стали играть немного позже. Мне всегда нравилось быть в команде из-за духа товарищества.

Я начал учиться в школе «Св. Анастасии», католической школе недалеко от нашего дома, но после моего первого года обучения (так рассказывала мама) один из учителей сказал ей: “Вам следовало бы забрать его в место получше – он слишком умён”. И родители отправили меня – в частную школу, потратив немало денег – в национальную школу «Бакли» в Рослине на Лонг-Айленде.

Оба моих брата также пристрастились к теннису в эти годы в «Даглстонском клубе»: Марк в пятилетнем возрасте, а маленький Патрик в три года. 

Так как я был слишком мал для своего возраста, то выжать большую мощь из своей деревянной ракетки был просто не способен. С другой стороны у меня были быстрые ноги, и я очень рано видел мяч: наверное, я обладал инстинктом, который подсказывал мне, куда соперник выполнит следующий удар. Благодаря отличному перемещению по корту и острому глазу я возвращал сопернику практически любой мяч. Очень быстро я усвоил, что необязательно бить помощнее, чтобы выигрывать матчи – достаточно способности отбить любой мяч назад в корт, чтобы иметь возможность победить практически любого игрока.

Я здорово выступал на турнирах. К моменту, когда мне стукнуло одиннадцать, я был восемнадцатой ракеткой страны в возрасте до двенадцати лет. В двенадцать я стал седьмым. 

Я не швырялся ракеткой, когда был ребёнком. Я был беспощадным на корте, но когда я проигрывал матч, моей обычной реакцией – до удивительно позднего времени – было расплакаться. Однажды, когда я жал руку сопернику после поражения, кто-то сказал обо мне: “Сейчас будет потоп”.

В юниорском теннисе не было “вышечников” (судьи на вышке) или линейных судей – игроки сами определяли попадание в корт, что было довольно скользким моментом. Многие ребята откровенно жульничали. Мне хотелось бы думать, что я был честен – ведь даже тогда уже была известна моя способность видеть корт лучше любого другого. Однако я мог даже принять решение не в свою пользу, хотя знал, что удар соперника был не точным, но чувствовал злобу, если он мог поставить под сомнение моё решение.

Молодой Джон Макинрой

Гарри ХопманК тому времени, когда мне исполнилось двенадцать, я стал получать мало пользы от уроков, которые мне давали. Когда мои родители услышали, что некоторые дети из «Даглстонского клуба» переводятся в теннисную академию Порт-Вашингтон, что неподалёку, они решили записать меня туда. 

Я пробыл в Порт-Вашингтон несколько месяцев, как случилось невероятное: сюда заглянул Гарри Хопман. Мне несказанно повезло: в следующем году мистер “Хоп” возглавил Теннисную академию Порт-Вашингтон. Для меня было очень важным, что он обучал Рода Лэйвера.

Я знал, что Гарри Хопман – который знал, о чём он говорит – начал говорить людям: “Этот парень может быть по-настоящему крутым”. Помню, когда мне было тринадцать, и я проиграл в 1/8 национального турнира в Чикаго на крытых кортах, теннисный обозреватель Джордж Лотт – когда-то он был великим парным игроком, он выиграл несколько «Уимблдонов» в 20-е и 30-е годы – написал, что я стану вторым Лэйвером. Я был изумлён и немного обнадежён. Второй Лэйвер!

Джон Макинрой детствоЗабавно, но если вы спросите меня, кем я хотел стать в двенадцать лет, то я отвечу: “Профессиональным баскетболистом”.

Я размышлял о будущем, работая болбоем на «US Open» в «Форест Хиллсе» несколько лет, начиная с двенадцати. Плата составляла 1,85 доллара в час – минимальная зарплата, но после работы по разноске газет это казалось шагом вперёд.

Нас с братьями крестили, мы прошли конфирмацию (миропомазание), и до 18 лет я каждую неделю ходил на мессу в церковь. Хоть я и решил, что религия – это фальшивка и что если Бог и существует, то он наверняка глух, нем и слеп, от присущего католику чувства вины не так-то легко избавиться.

• У него (брата Патрика Макинроя) была достойная юниорская карьера – одно время он был третьим в стране – но выступая за студенческую команду «Стэнфорда», особо не выделялся. Думаю, Патрик так ярко проявил себя в юниорах, потому что именно тогда на него впервые в жизни обратили внимание, а в колледже он слегка стушевался. Когда он учился в выпускном классе, наша мама велела ему забыть мечты о теннисе – настало время выбирать настоящую работу.

Родители Джона Макинроя 1981

Я поговорил с ней.

‒ Слушай, – сказал я, – не дави на него. Он готов попробовать свои силы в профессиональном теннисе. Дело уже слишком далеко зашло – он будет жалеть всю свою жизнь, если не попробует. Все сравнивают Патрика со мной, но он и сам по себе кое-чего стоит. И я думаю, у него всё получится, если он займётся теннисом всерьёз.

В игре мы с Патриком отличаемся так же сильно, как и в жизни. Патрик – правша с двуручным бэкхендом, оставшимся у него с детства. Он любит оставаться на задней линии, а его коронный удар – приём подачи с бэкхенда. Он добродушен, и разговаривает всегда спокойно. Я – ну вы знаете, кто я такой. Как-то я уже говорил, что Патрик начал играть в теннис в гораздо более раннем возрасте, чем я, и одно время казалось, что он добьётся куда большего. Как-то наши родители повезли нас в Майами на «Orange Bowl» (старейший и  самый престижных детско-юношеский турнир), где я играл в возрастной категории до 14 лет, а Патрик – до 12. Это в шесть лет! Он проиграл в первом круге (двенадцатилетнему верзиле) и уныло побрёл с корта. Какой-то зритель повернулся к моему отцу и сказал:

‒ Ему не стоит печалиться – у него ещё шесть лет в запасе.

И действительно, когда Патрику исполнилось двенадцать, он играл даже лучше, чем я в этом возрасте. Среди четырнадцатилетних и шестнадцатилетних он выступал уже похуже, но к семнадцати годам был значительно сильнее меня. В 1983 году он играл со Стефаном Эдбергом в юниорских полуфиналах «Уимблдона» и «US Open» – хотя Патрик проиграл оба матча, это были весьма упорные трёхсетовые поединки.

В самом начале карьеры Патрику несколько раз давали уайлд-кард на турниры АТР, хотя порой ему было неловко принимать их. В первый раз в туре мы играли друг против друга в 1985 году – в первом раунде турнира в Страттон Маунтен. Ему было девятнадцать, мне – двадцать шесть, и я был первой ракеткой. Я вёл себя, как положено старшему брату, и выиграл 6:1; 6:2.

Братья Патри и Джон Макинрой

В самом начале карьеры Патрик старался пробиться наверх, но у него это получилось, когда ему было уже за двадцать: он вернулся в тур и поднялся до 31-го номера в мире. Наибольшего успеха Патрик добился в паре, но и в одиночке порой выступал блестяще – он дошёл до полуфинала на «Australian Open-1991», а в 1995 году завоевал свой единственный титул в Сиднее. Позже в этом же году он отлично выступил на «US Open», дойдя до четвертьфинала, где оказал упорнейшее сопротивление Беккеру (я комментировал этот матч – само собой, я был слегка необъективен).

О теннисистах

• Дон Бадж являлся одним из величайших теннисистов всех времён и последним американцем, взявшим «Большой шлем» (это произошло в 1938 году). К тому же он был чертовски славным парнем, и не раз на протяжении моей карьеры специально звонил мне, чтобы дать совет или поздравить. Он любил давать советы тем, кто был не прочь его выслушать, а я всегда был очень даже не прочь.

• Лэйвер (Род Лейвер – легендарный австралийский теннисист 2-кратный обладатель «Большого шлема») был первым парнем, из тех, кого я видел, который умел всё – исполнять топ-спин и слайс с двух рук, подавать с разным вращением.

Джон Макинрой Род Лейвер

В точности, как Лэйвер, я использовал одну и туже хватку при: форхенде, бэкхенде, подаче, игре у сетки (И до сих пор использую – несколько изменив континентальную хватку во время исполнения форхенда). Не думаю, что сейчас кто-то ещё так делает. Во время нанесения удара рабочей рукой он виртуозно использовал кисть, но как бы я не пытался играть, как Лэйвер, сколько раз бы не сжимал свой кистевой экспандер моя левая кисть была тех же размеров, что и правая. Никаких мускулов. Я клянусь, думаю, что я единственный игрок в истории, который возглавлял рейтинг, у которого кисти рук имеют одинаковый размер.

• Питер (Питер Флеминг американский теннисист; на 4 года старше Макинроя) был моим “старшим братом”, которого у меня никогда не было. В присутствии настоящего друга чувствуешь себя не так одиноко в туре.

Джон Макинрой Питер Флеминг

Моя дружба с Питером Флемингом – это одна из самых запутанных страниц моей жизни. С самого начала между нами была необычайно крепкая связь. Мы десять лет играли пару и вдвоём добились значительных, исторических успехов: 4 раза выиграли «Уимблдон», 3 раза – «US Open», победили в 14-ти из 15-ти матчей на Кубке Дэвиса, были победителями в 7-ми финалах «Мастерса» подряд.

Как одиночный игрок Питер был весьма одарён – в 1980 году он стал восьмой ракеткой мира. Но он всегда признавал моё превосходство самым великодушным образом. Казалось, зависть была ему неведома. Мы были прекрасной командой из-за наших соответствующих (и дополняющих друг друга) талантов и из-за непередаваемого родства душ.

• Некоторые сравнивают Сампраса с Боргом. По моему убеждению, так делать нельзя. Даже несмотря на то, что Пит (Сампрас) ‒ один из величайших игроков, может и самый великий игрок, всех времён, Борг одним присутствием привносил многое в игру. И его история тоже была невероятна: кто мог бы представить, что такой игрок появится в Швеции, стране с населением в восемь миллионов человек, с субарктическим климатом?

Он был лучшим атлетом из всех кого я когда-либо видел на теннисном корте.

У меня никогда не было трений с Боргом – на корте или вне его (прим.ред.‒ Борг старше на 3 года). Он думал, что я слегка чокнутый, но его это вроде бы не напрягало. Мне казалось, что он даже в чём-то себе изменяет, чтобы показать мне своё уважение.

Джон Макинрой Борг US Open 1980

Когда мы играли во второй или третий раз, вначале 1979 года в Новом Орлеане, счёт был по пяти в третьем сете, и когда я стал заводиться и съезжать с катушек, Бьорн знаком подозвал меня к сетке. Я подумал: “О, Боже, что он собирается сделать? Сказать мне, что я последний подонок?”. А он обнял меня за плечи и сказал: “Всё нормально. Просто расслабься”. И это при счёте 5-5 в третьем сете! Но его вся эта ситуация просто забавляла. “Всё нормально”, ‒ сказал он. “Это отличный матч”.

Я никогда не срывался по-настоящему, когда играл с Боргом – я слишком уважал его, я ценил саму возможность с ним играть.

(прим.ред.‒ Если Макинрой о Борге отзывается очень положительно, то его многолетний менеджер Ларс Скарке в своей книге "Бьорн Борг: победитель теряет всё" характеризует шведского теннисита совершенно в другом свете).

• Моё отношение к Коннорсу (Джими Коннорс ‒ американский теннисист, 8-кратный победидель турниров «Большого шлема»; на 7 лет старше Макинроя) было прямо противоположно отношению к Боргу – я не ценил ни его самого, ни возможность с ним играть. Как два боксёра перед боем, мы старались побольнее уязвить друг друга на переходах. Он обзывал меня “молокососом”, а я сообщил ему, куда он может меня поцеловать.

• Несмотря на свою неприязнь, я должен отдать Лендлу (Иван Лендл ‒ чешский теннисист, 8-кратный победидель турниров «Большого шлема»; на год моложе Макинроя) должное: никто в теннисе никогда не работал усерднее, чем он. Иван был не самым талантливым игроком, но его самоотдача: физическая и ментальная – была невероятной, совершенной.

Он был очень зажат, почти как робот, но он научился бить внушительный косой бэкхенд и весьма приличный удар с лёта, опираясь в основном на свою способность физически подавить соперника, заняв позицию для выбивающих ударов. И всего этого он добился исключительно тренировками.

Лендл был мастером поединка: чуть только я начинал нервничать, он сразу это замечал.

Преодолев трудные времена, Лендл превратился в невероятно сильного игрока ‒ как психологически, так и физически. Он говорил: “Я буду работать, пока у меня не получится всё так, как нужно, и буду тренироваться час за часом, год за годом”. Надо отдать должное такому упорству. Немногие могут продержаться так долго. И только очень немногие имеют выдающиеся природные способности. Все остальные ‒ и так обстоит дело с большинством сегодняшних игроков ‒ находятся где-то между этими двумя полюсами: сегодня он может перевернуть мир, а завтра ‒ его просто нет.

Джон Макинрой Иван Лендл

Ужасно не люблю признавать заслуги Лендла, но он стал великим чемпионом (прим.ред.‒ Счёт их противоборства 21-15 в пользу Лендла). И в какой-то степени он должен поблагодарить за это меня. Я его к этому направил.

• Я думаю, одна из серьёзнейших проблем сегодняшнего тенниса – демонстрируемое современными звёздами пренебрежение к истории игры ‒ отказ современных звёзд ценить достижения теннисистов прошлых лет. Если вы думаете, что я говорю о сёстрах Уильямс – вы правы, но это только потому, что они так много сделали для тенниса и так близко подошли к изменению игры в целом. Сделать этот последний шаг и войти в историю им мешает убеждение, что весь мир против них. Посмотрите, как различны поведение сестёр Уильямс и Тайгера Вудса (прим.ред.‒ Легендарный американский чёрнокожий гольфист), который действительно привнёс решающие изменения в мир гольфа – не только благодаря своему спортивному гению, но и близости к традициям игры. Как легко он сближается с такими чемпионами прошлого, как Джек Никлас и Арнольд Палмер (не волнуйтесь, Винус и Серена, я не прошу вас быть со мной милыми).

• Как вы уже, наверное, поняли, в моей теннисной карьере у меня было несколько заклятых соперников (включая меня самого), но никто не выводил меня из себя так, как Брэд Гилберт (американский теннисист в последствии ставший известным тренером автор книги «Победа любой ценой»; на 2 года моложе Макинроя).

Брэд Гилберт

Чем же он так действовал мне на нервы? По большей части всё сводилось к одному: мне никогда не встречался другой теннисист, от поведения которого на корте буквально исходил негатив. Он ни капли не уступал ослику Иа. Уже при выходе на корт он был мрачнее тучи. И он не успокаивался до тех пор, пока не доводил до такого же состояния и соперника. Казалось, что это и был его план на игру. Он выходил на корт с таким видом, будто он собирался устроить себе харакири прямо во время разминки. А ещё он постоянно отпускал комментарии во время игры, приходя в бешенство при розыгрыше буквально каждого очка (как будто кому-то было не всё равно) и оправдывался за каждую сделанную им ошибку.

А с другой стороны, он умел играть. Он был куда более сильный теннисист, чем принято было думать. Он был из тех игроков, которые любили качать. Вторая подача у него никуда не годилась, игра с лёта была неуверенная, тем не менее, ему удавалось возвращать все мячи. Он отбивал мяч, ты подходил к сетке, и тогда он пытался тебя обвести. Такой стиль игры отражал его характер: он разрушал твою игру, высасывая из тебя все силы. Когда ты играл на своём уровне, ты не проигрывал, но нужно было быть начеку, чтобы не дать ему затянуть себя в болото своей игры.

Уверен, что Гилберт выиграл множество матчей за счёт нарушения правил поведения. Есть люди, которые питаются отрицательными эмоциями. Долгое время я и сам был таким. Я не мог получить удовольствие от того, когда всё было в порядке. 

Он словно стал кривым зеркалом, которое отражало моё самое уродливое обличье.

• Беккер (Борис Беккер ‒ немецкий теннисист, 6-кратный победитель турниров «Большого шлема»; на 8 лет моложе Макинроя) был здоровяк с мощной подачей, он намеренно давил на соперника. Он всегда ходил, выпятив вперёд грудь, как бы говоря: “Вам повезло, что мы проиграли Вторую мировую”.

Борис Беккер Джон Макинрой Кубок Дэвиса 1987

Дело не только в том, что у него была сильная подача, а в том, что он умел подавать очень точно по месту. В «Уимблдоне» у Каррена (Кевин Каррен ‒ 4-кратный победитель турниров «Большого шлема») подача была просто очень сильной, но у этого парнишки подача была более сложной, он её подкручивал, её было сложнее прочесть – она была более непредсказуемой. К тому же к подаче добавлялись и его уверенный вид, и безумная готовность бросаться за мячами (хорошо быть подростком!). А ещё он очень даже неплохо играл с задней линии. Беккер был просто каким-то феноменом с точки зрения физической формы. Для парня в таком юном возрасте у него были невероятно длинные ноги – меня это просто изумляло.

• У меня с Гораном (Иванишевич хорватский теннисист, победилеть «Уимблдона-2001»; на 12 лет моложе Макинроя) долгая история взаимоотношений. Впервые мы сыграли в начале девяностых, когда его карьера только начиналась, а моя была на закате. Его сильнейшая подача левши – он подавал из какой-то странной полусогнутой позы и вкладывал в удар всю свою мощь – была краеугольным камнем его игры, и когда у него шла подача, ни я, ни кто другой были не в состоянии с ним совладать. И с задней линии, и с лёту он играл сильно, но нестабильно. Этот высоченный хорват был одним из немногих игроков, которые в матчах со мной имели в активе больше побед, чем поражений.

Горан Иванишевич Джон Макинрой 2005

Но мне он нравился. Мне нравились такие люди, как он: эксцентричный, прямой, вспыльчивый и не без причуд. Наверное, типичный левша. Характер у него был таким же, как и удары с задней линии ‒ неровным. В 1991 году мы играли вместе пару на «Уимблдоне», и я так и не понял, как же так произошло, что мы вели с перевесом в сет и брейк, а потом он будто выключился, и в результате мы проиграли.

В своей пресс-конференции после победы над Хенманом (полуфинал «Уимблдона-2001»), всё ещё уязвлённый моими комментариями к матчу с Сафиным (которые я сам к тому моменту благополучно забыл), он высказал всё, что обо мне думает.

“Джон Макинрой был моим кумиром”, – сказал он, – “Он был теннисистом, на игру которого я всегда любил смотреть, но как человек мне он никогда не нравился. Он сказал, что я владею всего одним ударом. Получается, или я гений, или же мои соперники не умеют играть... Он несёт бред. А кому нужен сейчас Джон Макинрой?.. Он идиот”.

Я был ошеломлён.

О профессиональном теннисе

С середины 70-х до середины 80-х профессиональный теннис переживал бум, какого не было ни до этого, ни после. Деньги вокруг игры крутились невероятные, да и сама обстановка была зажигательной. Начиная с Бьорна Борга теннисисты стали чем-то больше чем спортивными звёздами. В те времена, даже рок-музыканты мечтали о том, чтобы стать теннисными профессионалами.

Мир сильно изменился в 1960-е, а конкретно теннисный мир – в 1968 году, когда впервые в истории профессионалам разрешили принимать участие в тех же самых турнирах, что и любителям. И деньги потекли рекой.

Одна из причин, почему я любил играть пару, заключалась в том, что это помогало мне оправиться от нелёгких поражений в одиночке. Когда в том году (1979) мы с Питером Флемингом победили Брайана Готфрида и Рауля Рамиреса и выиграли наш первый «Уимблдон». К тому же было ощущение, что мы вносим свежую струю в парный турнир – он стал хиреть, так как топ-игроки (Борг, Коннорс, Герулайтис и Вилас) воротили от него нос.

Питер Флеминг Джон Макинрой

Пара отнимает время, требует навыков, отличных от игры в одиночке, и плохо оплачивается – вот три причины, по которой парный турнир в наше время (к сожалению) всё более уходит в тень.

Странная штука – дружба в мужском теннисном туре. С одной стороны, парни стремятся оставлять соперничество на корте – вы можете биться до смерти, но стоит вам пожать друг другу руки, как вы способны вместе отправиться развлекаться.

Тем не менее, где-то глубоко кроется убеждение: в туре человек человеку – волк. Вы можете быть дружелюбны вне корта, но раз вы делите один и тот же доллар, то всегда чувствуете: нельзя терять бдительность. Это скрыто за семью замками, но реальность такова: каждый сам по себе.

Профессиональный теннис того времени во многом отличался от нынешнего. Конечно, сейчас гонорары выше, но то же самое можно сказать и о других видах спорта. Я никогда не жаловался (и не жалуюсь) на гонорары. До сих пор помню, как осенью 1978 года мне впервые заплатили за серию выставочных матчей, как раз после того, как я стал профи. Я играл с Илие Настасе в шести городах Голландии и заработал 11 тысяч долларов за шесть дней. Это казалось целым состоянием!

Мне кажется, что сейчас теннис стал бизнесом, из которого вынули душу. Сейчас же каждый из теннисистов первой десятки – это передвижной концерн. Это и тренер, и те, кто должен водить игрока за ручку – диетолог, наставник, друг, любимый человек. В 70-80 годы мало кто мог позволить себе личного тренера.

Теннис, в который играют в наши дни, я называю “игрой ленивых”. Ребята полагаются на мощные подачи и зубодробительные удары, но в их игре практически отсутствуют мышление, стратегия или страсть, по крайней мере, такое создаётся впечатление. В основном, поэтому никто сейчас всерьёз и не доминирует. Есть куча талантов. Только взгляните на таких игроков, как Ллейтон Хьюит, Густаво Куэртен, Евгений Кафельников и Марат Сафин. Есть ли у кого-нибудь страсть Коннорса, самоотдача Лендла или харизма Борга? Я таких не знаю, во всяком случае ‒ пока (прим.ред.‒ Написание книги было завершено в 2002 году).

Сегодняшние звезды тенниса, как женщины, так и мужчины, стали больше, сильнее, быстрее, и главное, куда выносливее, чем раньше. Комбинация физической формы и новых ракеток привела к тому, что я остался позади. Мастера деревянных ракеток двигались вперёд – к вымиранию.

О своём характере и скандалах

С самого начала, как только я, возникнув ниоткуда, вышел в 18 лет в полуфинал «Уимблдона» я был "плохим мальчиком" в глазах публики. Мои друзья по мужскому туру называли меня “Junior” ‒ Младший (мой отец Джон Патрик Макинрой ‒ Старший). Для публики я был “Super-Brat”, McBrat (прим.пер.‒ Brat ‒ испорченный ребёнок), McNasty (прим.пер.‒ Nasty ‒ противный) ‒ все эти и прочие насмешливые прозвища ‒ или просто “Джонни Мак” ‒ всеобщий плохой брат или сын или кузен или сосед, тот, которого люди просто обожали ненавидеть.

Крик Джона Макинроя

Теннисисты часто устраивали выходки и до меня, кричали на судей до меня: Панчо Гонсалес, Илие Настасе, Джимми Коннорс, но никто не делал этого как делал это я.

Я понял, что прославился, когда Илие (Настасе) как-то объявил публике: “Он хуже меня и Коннорса вместе взятых”. Вот это был комплимент!

Джон Макинрой карикатураЯ много чего наговорил, но мне хотелось бы думать, что всё это было цензурно. Я избегал грязных слов.

Затем, в какой-то момент я перешёл эту линию. На это были причины – причины, а не оправдания – и я поговорю о них попозже. Но вот в чём суть: как только я начал перегибать, меня надо было дисквалифицировать.

На самом деле меня дисквалифицировали только дважды за всю карьеру – и один из них за то, что я опоздал на парный матч.

Некоторые игроки в туре решили, что я просто не в своём уме – они как-то странно на меня смотрели и по этим взглядам я понимал, что они обо мне думают. Других это, напротив, раздражало. Как-то, играя пару, я стал задирать Хэнка Файстера и Виктора Амайю и Файстер сказал: “После матча я с тобой разберусь”. Дело в том, что рост Файстера 190 см, а Виктора Амайи –под два метра! Я понял, что выбрал неподходящих объектов для своих словесных упражнений.

Коннорс всегда умел включать и отключать своё раздражение, что меня поражало. У меня злость шла всегда по нарастающей.

• Я плохо себя вёл на «Уимблдоне» и раньше. Я уже был “Super-Brat” (чрезвычайно испорченный ребёнок). А «Уимблдон-1981» сделал меня скандальной знаменитостью.

Том (Галликсон) был довольно-таки упорный соперник на траве. …Я не мог расслабиться, когда повёл в счёте: демоны в моей голове так и кишели (прим.ред.– Это матч проходил 22.06.1981г. в первом круге «Уимблдона»). Когда Галликсон повёл во втором сете 4:3 после неудачного решения линейного судьи не в мою пользу, я сломал свою ракетку (Wilson Pro Staff), и Джеймс (Эдвард Джеймс судья на вышке) сделал мне замечание.

А потом линейный судья определил, что моя подача ушла по длине, в то время, как я ясно видел поднявшееся облачко мела. Тут я швырнул свою новую ракетку и выкрикнул фразу, которая была родом из Квинса, но впоследствии обошла весь мир:

– Мужик, да не может быть, что ты это всерьез!

Я прервал игру, подошёл к мистеру Джеймсу и спросил его, видел ли он взлетевший мел.

– Да, там был мел, – ответил Джеймс, – Но этот мел взлетел, когда мяч приземлился за линией (прим.ред.‒ В принципе такое может произойти за счёт потока воздуха, следующего за мячом).

Джон Макинрой Уимбилдон 1981

Я закатил глаза, покачал головой и пошёл к задней линии, чтобы продолжить игру. Но затем при счёте 1:1 в третьем сете Галликсон при подаче не попал в квадрат, но судьи промолчали. После того как мы разыграли очко (моё возмущение росло с каждым ударом) я спросил Джеймса, не заметил ли он случайно, что подача была в ауте.

– Подача попала в квадрат, мистер Макинрой, – ответил он.

– Ёлки, тупее вас на всём свете нет! – выкрикнул я. Ещё один колоритный штришок северо-восточного Квинса.

Джеймс записал что-то в своём блокноте и поднял глаза.

– Я снимаю с вас очко, мистер Макинрой, – сказал он.

Мистер Эдвард Джеймс никогда не был в Квинсе. Как впоследствии оказалось, он записал вместо “ёлки” “ёб ты”. Отсюда следовал штраф очком за “непристойное оскорбление”. Тогда я, конечно, этого не знал и побагровел. Я потребовал вызвать рефери. Вышел рефери Фред Хойлс ‒ фермер из Линкольншира.

К месту или нет, я сравнил происходящее на корте со скотным двором. Потом я указал на Джеймса и закричал – достаточно громко, чтобы меня услышали и телезрители, и большинство зрителей на трибунах:

– Вы же не собираетесь снимать с меня очко за то, что этот парень некомпетентный осёл!

После матча я был оштрафован на 750 долларов за оскорбление и на ту же сумму за неподобающий спортсмену комментарий в адрес судьи. Меня предупредили, что в случае моего дальнейшего “неподобающего поведения”, я буду оштрафован на 10 тысяч долларов и, возможно, отстранением от турнира. Поверьте, мне было стыдно. Мне бывало ужасно стыдно каждый раз после того, как я выходил из себя, кроме тех редких случаев, когда я считал, что мой оппонент получил по заслугам. Но это действительно были редкие, очень редкие случаи. Я тысячи раз извинялся перед судьями и игроками (прим.ред.– Макинрой выиграл этот матч 7:6; 7:5; 6:3, а замет и турнир).

• Таких матчей, как с Родом Фроули, я боялся больше всего – это был матч (полуфинал на том же «Уимблдоне-1981»), который я был обязан выигрывать, иначе буду выглядеть просто посмешищем (прим.ред.‒ На тот момент австралиец Фроули был 110 в рейтинге АТР). Как только я предъявлял претензии линейному судье – я делал это чаще обычного, он тут же жаловался судье на вышке, офицеру Королевских ВВС Джорджу Грайму. Мы сыграли упорный первый сет (гораздо упорнее, чем мне бы хотелось), и после очередного возгласа “Аут” моё терпение лопнуло.

– Ты позор человечества! – закричал я. (Не всем репликам суждено было стать бессмертными).

– Замечание, мистер Макинрой, – объявил офицер Грайм.

– Но я имел в виду себя, господин судья, – попытался я оправдаться. По правде говоря, я понятия не имел, кого именно я имел в виду.

Я выиграл матч в нервных трёх сетах, и тут полученное мной предупреждение стало реальностью: я был оштрафован на 10 тысяч долларов за неподобающее поведение. (Впоследствии я подал апелляцию и выиграл).

Вскоре у лондонской жёлтой прессы был ещё один знаменательный день. Вышла новость, что впервые за сто лет «Уимблдон» решил не давать автоматическое членство во «Всеанглийском клубе» чемпиону в мужском одиночном разряде мистеру Макинрою “за его неподобающее поведение и эксцентричные выходки во время турнира” (прим.ред.‒ В дополнение к своим выходкам на корте, Макинрой отказался присутствовать на официальном обеде в честь победителей «Уимблдона»).

• «Stockholm Open» (Открытый чемпионат Стокгольма) – это турнир, на котором я одержал мою первую большую победу над Боргом в 1978-м. Тогда я выиграл этот турнир и в следующем году тоже, а теперь я возвращался туда (1984г.) первой ракеткой мира.

На турнире я был постоянно на взводе, особенно, когда попадал в сложные ситуации, и раздражение начинало вырываться наружу. Мой полуфинальный матч против Андриса Яррида был сложным, в третьем сете у него был матч-пойнт.

Кто, ради Бога, этот Андрис Яррид? И что он тут делает с матч-пойнтом против меня? С этим я как-то сладил, но затем, когда последовал выкрик лайнсмэна, который казался не совсем правильным, я взорвался.

Я назвал судью на вышке “уродом”. Он наложил на меня штраф 700 долларов. Я запустил мяч в трибуны – ещё 700. Затем я расплющил ракеткой банку с содовой. За это ещё 700. Плюс, в качестве бонуса, я окатил содовой короля Швеции, который сидел в первом ряду ‒ это бесплатно (прим.ред.‒ Он ракеткой снёс всё со столика с напитками. Осколки стекла и содовая полетели на первый и второй ряды зрителей, среди которых сидел и король Швеции Карл XVI Густав. К счастью для Макинроя, Его Величество отделался лёгким испугом).

У меня как-то получилось выиграть матч – и победить Виландера в финале на следующий день. Но, я понимаю это как сейчас, я просто напрашивался на дисквалификацию. Но меня не дисквалифицировали.

Почему они этого не сделали? Ответ прост, но не так очевиден: им нужно было создать шоу, а моё присутствие обеспечивало заполняемость трибун. Это происходило турнир за турниром: я бесился, судья наказывал меня предупреждением, штрафным очком, может быть ничтожным штрафом или двумя (в год, когда я заработал 2 миллиона долларов, 7 сотен были просто карманные деньги), и жизнь (как и матч) продолжалась. Если я отправлялся домой, они теряли деньги. Это знали директора турниров, это знали судьи (которых оплачивал турнир), это знали лайнсмэны. Знал это и я. Система позволяла мне все больше и больше и – даже если кому-то казалось, что я торжествую по этому поводу, ‒ нравилось мне это все меньше и меньше.

Так как организаторы не рискнули меня дисквалифицировать, ATP отстранила меня от соревнований на 3 недели. Сначала собирались на 6, но затем они сказали, что если я соглашусь не играть в это время выставочные матчи, они сократят срок до 21 дня (если я мог играть выставки, отстранение было слабым наказанием). Даже ассоциация теннисистов профессионалов не хотела расстраивать самого большого слона в посудной лавке.

• На турнире в Хьюстоне (1986г.) я был вымотан переездом и не уделял внимание своей физической форме. В первом круге я выплеснул всю свою усталость на корт и сцепился с польским ветераном Войтеком Фибаком (34 года).

Это был очень толковый, опытный игрок, очень ушлый в психологических играх – на семь лет старше меня. Он отлично играл в том матче, но мне казалось, что он ещё и манипулирует судьёй на вышке в стиле Джона Ньюкомба, воспользовавшись его подходом “убийственной вежливости”, чтобы настроить против меня публику. В конце концов, я не выдержал и набросился на него, облив его с головы до ног потоком непристойностей.

Я полностью потерял над собой контроль. На тот момент мне бы пошло на пользу, если бы меня отстранили от участия в турнирах. А вместо этого я манипулировал правилами таким образом, что я нарочно нарывался на отстранение тогда, когда мне нужен был перерыв.

По правилам тебя отстраняли в том случае, когда штрафы переваливали за определённую сумму: первоначально это было 7 тысяч 500 долларов. Поэтому я накапливал несколько штрафов, а потом решал: “Ладно, сейчас у меня штрафов на 6 тысяч 800 долларов, так что если меня на этой неделе снова оштрафуют, меня отстранят от игры на 21 день”.

Но в графике у меня были и выставочные матчи, поэтому я продолжал их играть. Именно тогда руководство АТР тура осознало, что им нужно немного закрутить гайки. Первоначальное отстранение было сроком 21 день, но если игрок в этот период продолжал участвовать в показательных матчах, отстранение удлинялось в два раза, т.е. составляло 42. В результате я стал более осторожным, однако это по-прежнему оставалось для меня игрой – и не только для одного меня.

Когда у меня только начались мои срывы – такие, как тот, что случился у меня в матче с Фибаком, я искренне раскаивался, но был не в состоянии что-то изменить. Я не мог или же не слишком хотел что-то в себе менять.

• Во втором сете матча (1/8 финала «US Open-1987») с Живойновичем (прим.ред.‒ Слободан Живойнович ‒ сербский теннисист, победитель «US Open-1986» в парном разряде) были как раз такие моменты. После второго удара за заднюю линию, который не заметил лайнсмэн, я закричал что-то непристойное, и судья на вышке сделал мне замечание. Живойнович сделал брейк, мы пошли меняться сторонами и я сообщил судье, в своих обычных выражениях, что я думаю о судействе в матче.

Штрафное очко. Живойнович подал три пушечные подачи (всё, что ему было нужно) и сделал счёт 5:5.

Я всё ещё кипел, и когда закончил свой гейм двойной ошибкой (теперь я отставал в сете 5:6), то проходя мимо судьи, высказал ему всё ещё раз. Но окончательно меня взбесил микрофон, который оператор «CBS» (американская радио- телевещательная сеть, в которой со временем комментатором стал Макинрой) протянул к судейской вышке во время моей речи. И я задал жару этому оператору, а заодно и всей Америке – ёмко и кратко, как раз для телерепортажа.

Я выставлял себя полной “задницей” множество раз, но сейчас умудрился упасть ещё ниже – за полторы минуты перехода я выругался около шести раз, и каждое ругательство тянуло на полновесный штраф. Я говорю “около”, потому что, честное слово, я ни разу не смотрел запись, а тогда не считал.

‒ Штрафной гейм мистеру Макинрою. Гейм и второй сет Живойновича, счёт 7:5, – объявил судья.

Я остановился и задумался на мгновение. Я уже прошёл три этапа: предупреждение, штрафное очко и штрафной гейм. Следующим было удаление. Я вспоминаю этого судью – Ричарда Ингса, молодого человека двадцати двух лет с австралийским акцентом – со смешанными чувствами. С одной стороны, он был столь любезен, что объединил все мои оскорбления в одно, хотя мог бы удалить меня уже после второго ругательства. Уверен, он хотел сгладить ситуацию так, как это только возможно.

С другой стороны, он действовал так же, как большинство судей, которые судили меня – мягко. Ещё раз скажу, гораздо лучше было бы, если бы меня удалили в первый же раз, когда я слетел с катушек. Вероятно, потом это случалось бы гораздо реже, если бы вообще случалось. Но дело в том, что организаторы не хотели терять выручку от продажи билетов, в их задачи не входило воздавать мне по заслугам. К тому же, если я набирал слишком много штрафов, я пропускал следующий турнир, и это вредило именно турниру, а не мне.

После «US Open-1987» меня оштрафовали на 7500 долларов за мою речь во время матча с Живойновичем (плюс 350 долларов за испорченный ранее на турнире мяч). Так как в этом году я уже был оштрафован на 18000 долларов, это привело к отстранению от участия в турнирах на два месяца. Сумма моих штрафов за всю карьеру составила 80500 долларов, и почти половина – 38500 долларов – приходится на этот ужасный 1987 год.

• Как только в 1985 году Борис (Беккер) ворвался на теннисную арену, он получил в раздевалке репутацию игрока, который всякий раз разражается кашлем в ключевые моменты матча, например, когда ты подаёшь на брейк-пойнте, или когда ему самому нужно подольше отдохнуть перед своей подачей. Борис был рослым парнем, с широкой грудью, его кашель был глубоким и звучным – такой звук было трудно игнорировать.

То же самое происходило в Париже («Paris Open»), и перед полуфиналом (6.11.1989г.) я решил угостить Бориса его же стряпнёй. Игра началась, и как только Борис начинал кашлять, я отзывался ещё более громким и долгим кашлем. Возможно, это было по-детски, возможно, я делал это ещё из-за того, что Беккер сейчас был второй ракеткой и обошёл меня в рейтинге на две позиции. Кроме того, кашель был для меня просто новым способом досадить противнику, заменой обычных стычек на переходах. Я хотел преподать ему урок.

Разумеется, это имело эффект бумеранга. В одном только первом сете я передразнивал Бориса раз десять, и, как я это умел, настроил публику против себя: каждый раз, когда я кашлял, меня захлопывали и освистывали. Когда первый сет подходил к концу, Борис сказал мне на переходе:

‒ Довольно, Джон, отстань от меня. Я простудился.

‒ Ты простужен все эти четыре года, – ответил я.

Публика была против меня, Борис обозлён и теперь старался изо всех сил – я отлично подготовил почву для того, чтобы продуть матч. Это и произошло – я проиграл в трёх сетах.

В номере отеля Татум набросилась на меня:

‒ Как ты мог так издеваться над ним?

‒ Ты на моей стороне, или как? – отозвался я.

Думаю, я знал, что она не на моей стороне.

Но хотя я был уверен в своей правоте, в тот момент я решил не идти на принцип, а уступить своей жене. Я пошёл к Борису в номер – он жил в том же отеле – и извинился.

‒ Слушай, Борис, – сказал я, – прости меня. Всё произошло в горячке матча.

Борис был безупречно вежлив:

‒ Понимаю, – ответил он. – Всё забыто, не думай больше об этом.

• В январе 1990 года я играл в четвёртом «Australian Open» с Микаэлем Пернфорсом (шведский теннисист).

Мы обменялись сетами. В начале третьего сета я был не согласен с решением линейного арбитра-женщины и подошёл к ней. Я ничего не говорил, а только пристально смотрел на неё, подкидывая мячик на ракетке.

‒ Замечание по поведению, мистер Макинрой, – объявил судья.

Это решение показалось мне спорным, и я несколько минут препирался с арбитром, но тот победил. Я успокоился и выиграл третий сет.

Я подавал в четвёртом сете при счёте 2:3, и мой форхенд не попал по ширине. Послеполуденный австралийский зной был невыносим – температура корта была 135 градусов (57оC) – и я рассвирепел. Я врезал ракеткой по корту. Обод треснул.

‒ Сломанная ракетка, мистер Макинрой, – объявил судья. – Штрафное очко.

Мой гнев ещё не утих. Я подошёл к судье и минуты две изливал ему свои чувства, затем потребовал супервайзера турнира. Материализовался супервайзер (Кен Фаррар) и спокойно сказал, что сломанный обод автоматически означает штраф. Так же, как и порча покрытия. Когда супервайзер пошёл назад, я крайне грубо и очень громко выругался.

Джон Макинрой Кен Фаррар Australian 1990

Зрители разинули рты – мистер Макинрой превзошёл сам себя.

‒ Словесное оскорбление, – произнёс судья. – Дисквалификация. Гейм, сет и матч – мистер Пернфорс.

Это была всего вторая и последняя дисквалификация за мою карьеру (первая была за опоздание на парный матч на Чемпионате Америки 1986 года). Я также вошёл в историю как первый игрок, дисквалифицированный на турнире «Большого шлема» в «Открытую эру».

(прим.ред.‒ За свою профессиональную карьеру Джон Макинрой был оштрафован на 100 тысяч долларов. Это самая большая сумма штрафов за всю историю тенниса).

Мы с Питером Флемингом застряли в пробке и нас дисквалифицировали с парных соревнований за опоздание на каких-то пару минут. Это было последним кошмарным доводом в пользу моей теории, что все были против меня. Все они хотели поиметь меня, начиная с самого первого турнира – в Страттон-Маунтине (в 1986г.). У меня было чувство, что они противятся моему возвращению в тур.

• С фотографами, я всегда следовал правилу: “Не бей его”. Можно делать что угодно: плевать, бросать песком, ругать на чём свет стоит, главное – его не бить, иначе тебя засудят.

О супружеской жизни

Я ещё не усвоил урок (1984г.): если хочешь быть с известной, красивой женщиной – этому есть своя цена. Нельзя ожидать, что она будет всё время сидеть дома и предаваться с тобой любви, когда пожелаешь! Отношения – это улица с двусторонним движением.

• Я был счастлив – у меня было чувство, что я нашёл свою вторую половину, свою спутницу жизни (1985г.). Татум ездила со мной, и первые несколько месяцев мне казалось, что я не отдам не то, что ни одного матча – ни одного сета! (прим.ред.‒ Татум О’Нил ‒ самая молодая обладательница премии «Оскар» в 1974г. – за фильм «Гениальные аферисты». На 4 года моложе Макинроя)

Она была актрисой, её родители были в разводе, она была слишком юной и без высшего образования.

Выяснилось, что ему (папарацци) платили за то, чтобы он был первым, кто бы заснял Татум с новорождённым. Я спросил, сколько же ему заплатят, если он сделает снимки? “50 тысяч долларов”, ‒ ответил он. Тогда я заключил с ним сделку. Я предложил ему: “Слушай, давай я разрешу тебе сделать фотографии, а ты мне отдашь 25 тысяч долларов. Иначе я сам опубликую фотографии бесплатно”. Всё вышло, как он и говорил. Он сделал пару снимков через несколько дней после рождения Кевина и ограждал нас от всех остальных папарацци. Половину из его гонорара я пожертвовал на благотворительность: по крайней мере, я был доволен, что ему не досталось всей суммы, и что из этой неловкой истории вышла хоть какая-то польза.

Кевин Джек Макинрой родился 23 мая 1986 года в больнице Сент-Джон в Санта Моника. Этот день, и вообще весь этот период, был самым счастливым в моей жизни. Ничто не сравнится с рождением первого ребёнка.

Джон Макинрой Джек Татум О'Нил 1986

Внезапно теннис перестал быть для меня всем в жизни.

Мы обвенчались первого августа 1986 года в римско-католической церкви Св. Доминика, возле моего дома в Ойстер Бэй.

Джон Макинрой Татум О'нил 1986

Вместо того, чтобы отправиться в свадебное путешествие (Бог свидетель, без этого молодожёнам не обойтись), мы поехали на теннисный турнир (прим.ред.‒ Турнир «Volvo» в Стрэттон-Маунтин, штат Вермонт).

John McEnroe Tatum ONeal Kevin 1986На Рождество мы всё-таки устроили себе медовый месяц и отправились на Гавайи. Наконец-то у меня появилось время оставить в стороне весь тот бред, который происходил с августа по ноябрь. Я словно сделал глубокий вдох и сказал себе: “Ладно, давай начнём новый год с новыми силами и уж тогда зададим жару”. Мы остановились в Оаху в доме одного японца, с которым я познакомился за игрой в гольф. 1-го января мы проснулись прекрасным гавайским утром: синий бархат неба и свежее дыхание ветра. И тут Татум повернулась ко мне и сказала: “Я беременна”. “И 1987 туда же, что и предыдущий год!” – мрачно сказал я.

Между нами выросла стена. Дело было не только в бестактности моего ответа. Мы оба знали, что за ним стояло: сезон 1986 года прошёл для меня впустую, и я не мог позволить себе потерять ещё один.

Мы не собирались сразу же заводить ещё одного ребёнка, но и не особо старались предохраняться. Мы были ещё детьми – в чём-то взрослее своих лет, в чём-то совсем неопытные. Татум совсем недавно, в ноябре, исполнилось 23 года, а мне было 27. Кевин появился только после полугода наших усилий, поэтому у нас в головах прочно засело убеждение, что завести ребёнка для нас очень, очень непросто.

Если посмотреть с другой стороны, год был прекрасный – 23 сентября (1987г.) родился Шон Тимоти Макинрой. И с этой точки зрения двухмесячная дисквалификация была желанным отпуском по уходу за ребёнком. Это был короткий период спокойствия в нашей всё более бурной жизни. Теперь в доме было двое малышей – один младенец, другой только-только начинал ходить.

10 мая 1991 года Эмили Кэтрин Макинрой появилась на свет. Первое, что мы подумали: “Превосходно – у нас теперь два мальчика и девочка.

Может, мы были слишком испорчены. У нас было больше, чем достаточно, денег и славы, мы наслаждались всем, что они нам давали. Одновременно мы стремились жить, как нормальные люди, но это было попросту невозможно. Казалось, в доме никогда не было покоя. Слишком часто мои выходки на корте огорчали Татум и ставили её в неловкое положение – и по мере того, как напряжение в доме росло, эти выходки становились всё отвратительнее. Мне казалось, я нашёл выход – в марихуане. Я думал, это поможет мне расслабиться и лучше разобраться в своей жизни. К сожалению, эффект часто бывает обратным.

Всё было очень запутано: мы оба старались быть хорошими родителями и хорошими супругами, но её карьера переживала период затмения, а моя шла на закат – трудно быть снисходительным к другому, когда у самого проблем выше крыши. Мы любили своих детей, но нам всё труднее и труднее было заставлять себя быть добрее друг к другу.

Наше отчуждение только возросло, когда заболел пятилетний Кевин.

Сначала мы подумали, что у него серьёзное отравление, но потом оказалось, что это редкая детская болезнь – аллергическая пурпура. Шесть недель он не ходил в школу. Это было жуткое время, казалось, оно должен было сблизить нас с Татум, а вместо этого мы всё больше и больше отдалялись друг от друга. Я был сбит с толку и забеспокоился.

Татум не оставила мечту о возрождении своей актёрской карьеры. В сентябре 1992 года корреспондент спросил её о планах на будущее, и она сказала:

‒ Думаю, когда Джон завершит карьеру, он станет заботиться о детях, а я буду сниматься в двух картинах одновременно, буду сама выбирать сценарии и работать с кем хочу, наши дети пойдут в прекрасную школу, и мы будем жить долго и счастливо.

Я хотел помочь Татум осуществить её мечту, но нам следовало бы обсудить её воплощение. Эта мечта во многом совпадала с моей – безусловно, я хотел бы заботиться о детях гораздо больше, чем мне удавалось до этого – но Татум не учла, что по натуре я непоседа. Да, моя карьера в профессиональном теннисе подходила к концу, но я не хотел сидеть без дела, и если дело требовало поездок – что ж, так тому и быть. Если в вашу кровь проник этот вирус – если вы привыкли ездить по свету и чувствовать себя важной фигурой – не знаю, сможете ли вы когда-нибудь остановиться.

Я бы научился ценить свой дом, будь он счастливым. Но счастье давно его покинуло. Спустя годы, с невыносимой ясностью видно раздражение и разочарование, которые проглядывают сквозь эту голубую мечту Татум.

Вернувшись с «Кубка Большого шлема» (1992г.), я сказал, что намерен жить в своей квартире, и если она действительно хочет разойтись, пусть съезжает. Она съехала. Всё было кончено.

Я задавал себе снова и снова один и тот же вопрос: “О чём я думал раньше? Если всё должно было так закончиться, почему я когда-то считал, что у нас всё хорошо сложится?”. Я не находил ответа, и это терзало меня. Говорят, любовь слепа – теперь-то я это понял. Раньше я думал, что Татум – необработанный алмаз, я ограню его и помогу засиять во всем блеске. Теперь это казалось ужасной глупостью.

Я никогда в своей жизни столько не плакал – как только я начинал обо всём этом думать, тут же подступали слёзы, и я не мог остановиться, пока не выплачусь.

Татум пыталась добиться полной опеки над детьми, обосновывая это моей эмоциональной грубостью – проблемами с темпераментом, как будто у неё самой не было таких проблем – и моими частыми отлучками по теннисным делам, что делало меня плохим отцом.

Я возражал, что хотя я и путешествовал по делам, я больше не играл в профессиональном туре. Я прекратил играть в туре не потому, что моя карьера была на закате, а потому что понял, что никак не смогу быть нормальным отцом для своих детей, если буду проводить вне дома тридцать недель в году.

• В восьмидесятые годы мне нравилась группа Патти Смит «Скандал». Её хит «Прощай» был тогда одним из моих любимых, и я знал, что недавно она выпустила сольный альбом, который разошёлся миллионным тиражом. Её голос казался мне сильным и сексуальным, я видел её клипы.

Джон Макинрой с детьмиДжон Макинрой Патти Смит 2002Она мне понравилась с первого взгляда. За годы своей славы и бесславия я научился безошибочно определять, кто передо мной: восторженный поклонник, человек, которому от меня что-то надо или некто, считающий меня придурком. Патти не принадлежала ни к одним, ни к другим, ни к третьим. Она была искренна, умна и сексуальна, но она была женщина, не девочка. За её плечами был жизненный опыт и знание – что почём. Кроме того, я рвался в музыканты, а в этой области Патти производила на меня глубочайшее впечатление.

В ту неделю мы с Патти сблизились навсегда, но постоянная физическая близость (которая, как я понял, просто необходима в отношениях), установилась не сразу. В конце концов, она жила в Топанга Каньон, а я жил на Сентрал Парк Уэст. Руби (прим.ред.‒ Дочь Патти Смит от первого брака) начала ходить в четвёртый класс начальной школы Топанга, а Кевин с Шоном были соответственно в третьем и втором классе в Тринити, в то время как трёхлетняя Эмили только-только пошла в детский сад в Родеф Шолом на Аппер Уэст Сайд (все остальные ‒ дети Макинроя).Внебрачные дети тоже всё усложняют. Но мы с Патти были намерены связать свои жизни друг с другом. Я твёрдо решил, чтобы буду ей верен. Мне казалось, что альтернативы этому просто нет. И пусть я даже стану аномалией в кругу женатых теннисистов-мачо, то так тому и быть.

В сентябре Патти и Руби переехали ко мне в Нью-Йорк. Мы были семьёй из четырёх, а периодически и из семи человек.

Чудом стало рождение 27 декабря Анны Смит Макинрой. За девять недель до окончания срока беременности Патти почувствовала боль в животе. 

Анна родилась на семь недель раньше срока в разгаре самой снежной зимой в истории Нью-Йорка и провела первый месяц своей жизни в Леннокс Хилл.

Мы решили устроить очень маленькую свадьбу (начало 1997г.), пригласив только близких членов семьи и только тех друзей, которые смогут быстро приехать. И мы собрались пожениться на острове Мауи, на Гавайях, чтобы провести там медовый месяц. 

Теперь, когда мы были женаты, все наши дети большую часть времени жили с нами.

28 марта 1999 года в больнице Ленокс Хилл у нас родилась здоровая девочка Ава Чарли Макинрой весом 7 фунтов 11 унций. Теперь в нашей семье стало 8 человек (прим.ред.‒ Трое от первого брака. Это Кевин, Шон и Эмили. Двое от второго: Анна и Ава. И дочь Патти Смит от первого брака ‒ Руби).

О жизни после завершения карьеры

Джон Макинрой комментаторВ 1993 году я, наконец, глотнул свежего воздуха и начал новую жизнь. Теперь, когда я был свободен от турниров, я мог посвятить своё время различным рискованным начинаниям, которые уже были у меня на примете. Одним из этих занятий было комментирование матчей.

Когда-то давно я дал зарок, что по окончании карьеры ни за что не стану комментатором и никогда не буду играть в ветеранском туре. Никогда не говори “никогда”.

• В начале года (1993г.) я рассматривал возможность стать тренером Андре Агасси, но меня смущало, что тогда останется мало времени для общения с детьми – теперь, когда я уже не играл, я имел возможность видеть их неделями без перерыва. Вопрос отпал сам собой, когда Агасси нанял Панчо Сегура. (Позднее после скорого фиаско с Серхи Бругейра, а затем с Борисом Беккером, я понял, что быть тренером, повсюду ездящим с игроком – это не моё. Я хорошо умею менять подгузники, но только не великовозрастным детинам).

• Ещё одним начинанием была музыка. В старшей школе я был впечатляющий (по моему мнению) гитарист, порой я присоединял свой голос к друзьям, которые объединялись в рок-группы. Когда я начал свою карьеру в туре, то был вынужден часами сидеть без дела в отелях по всему миру, и мне пришло в голову вновь взять в руки гитару.

Мои приятели-музыканты, и великие, и совсем неизвестные, часто заглядывали ко мне поиграть джем (прим.ред.‒ Музыкальное действие, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определённого соглашения), а я начал пописывать песни. Весной и летом я даже всучил несколько песен своим друзьям, которые работали в клубах Даунтауна (прим.ред.‒ Даунтаун ‒ центральная часть города, где расположены главным образом деловые объекты города).

Джон Макинрой Cash rock and roll• Группа Джона Макинроя: ваш покорный слуга в роли ведущего вокала и на ритм-гитаре, молодёжь Крис Скъянни на ведущей гитаре и Рик Новатка на ударных и, – только в этой поездке, – Матт Крамер на бас-гитаре – выступила перед четырьмя тысячами человек!

Это было отличное начало моей рок-н-рольной карьеры, и дела пошли ещё лучше, когда через пару дней мы стали всего лишь вторым исполнителем (после, хотите – верьте, хотите – нет, «Принца»), выступившим вживую в Ла Бандуш – большом парижском ночном клубе. К моему изумлению, во время нашего выступления на сцену запрыгнул сам Джо Кокер (английский певец, работающий в жанрах блюз и рок) и спел вместе с нами несколько песен.

Я не был уверен, что мы пробьёмся наверх, но воодушевился, когда Серджио Палмьери (директор международного турнира в Риме) организовал в июле для нашей группы двухнедельные гастроли по Италии. Деньги были не очень большие: шестнадцать тысяч долларов на четверых. Но это были деньги. Мы играли не бесплатно, а как настоящая группа, с серьёзным графиком: двенадцать концертов за четырнадцать дней в Сардинии и приморских курортах на западном побережье полуострова.

Я никогда не мыслил себя в роли ведущего гитариста или певца. Когда дело дошло до выступлений я, как в той шутке про невозможность одновременно идти и жевать жвачку, не мог сконцентрироваться на том, чтобы одновременно петь и играть на гитаре. Я задерживал дыхание, потом вступал не вовремя или не в тон музыке или брал неверную ноту...

В один прекрасный день она (жена Патти) мне сказала: “Знаешь, ты делаешь то, что должна делать я. Это не твоя работа, а моя. И у меня нет даже пяти минут подумать о своей работе, потому что тебя нет дома, и ты занимаешься пятнадцатью другими вещами”. Патти посмотрела мне в глаза: “Ничего не выйдет. Ты не сможешь продать море записей. И люди не решат вдруг, что ты великий музыкант. Настало время остановиться”.

Я посмотрел на себя в зеркало и понял, что она права. У меня по-прежнему есть гитары, я всё ещё порой импровизирую со своими друзьями, но с концертной деятельностью покончено раз и навсегда. Да, мир может вздохнуть с облегчением.

• Приближаясь к завершению карьеры теннисиста, я всё с большей ясностью понимал, что когда-нибудь, возможно, захочу открыть собственную галерею. Мне хотелось бы заняться этим бизнесом, но я не был уверен, что хочу связываться с куплей и продажей предметов, цена которых может резко подняться, а может и упасть, как кирпич с крыши. В 1992 году я купил жилой лофт (прим.ред.‒ Помещение заброшенной фабрики, переоборудованное под жильё) в старом здании чугунно-литейного завода на Грин стрит, в Сохо. Когда я стал жить один, я начал превращать этот лофт в галерею.

Хотя я и до этого покупал картины, я понимал, что у меня не получится с наскока преуспеть в содержании галереи. Я уже немного разбирался в живописи, но почти ничего не понимал в покупке и продаже предметов искусства. И вот в конце 1992 года Ларри Саландер предложил мне неоплачиваемую работу в галереях «Саландер – О’Райли» в Верхнем Ист-Сайде.

Джон Макинрой арт галерея 2002

Нельзя стать гитаристом без знания базовых аккордов, нельзя стать галеристом без знания всей подноготной этого бизнеса.

• Если у кого-то и были сомнения, что моя профессиональная теннисная карьера закончена, то я развеял их в феврале 1994 года в Роттердаме на последнем, как оказалось, своём турнире. Там я проиграл в первом круге шведу Томасу Густаффсону, занимавшему на тот момент десятую строчку в рейтинге.

Но настоящее разочарование ждало меня в полуфинале парного разряда, где Борис Беккер попросту отбыл свой номер – и мы проиграли. Если бы я выиграл тот матч и следующий, то побил бы рекорд всех времён в парном разряде, принадлежавший голландцу Тому Оккеру (забавно, что чтобы достичь этого, в финале надо было бы побеждать голландскую же пару Пола Хаархуса и Якко Элтинха) (прим.ред.‒ Свой последний матч в парном разряде Макинрой сыграл в 2006 году, когда ему было 47 лет).

Мне было уже тридцать пять лет, и я на законных основаниях мог участвовать в соревнованиях для ветеранов и вскоре так и поступил, совершив свою первую поездку в Россию (1998г.) вместе с Боргом, Коннорсом и Виласом на турнир в Санкт-Петербург для четырёх игроков. Это была депрессивная и немного жутковатая поездка. Всё началось с того, что при посадке в салоне нашего самолёта «Аэрофлота» вдруг мигнули огни. Окончательное же отрезвление наступило, когда я обнаружил, что Эрмитаж, знаменитый художественный музей Санкт-Петербурга, не отапливается и изрядно обветшал, а вестибюль нашего отеля кишмя-кишит проститутками, более озабоченными тем, как бы им выбраться из России, чем возможностью подзаработать. Сам турнир был не менее странный. Казалось, организаторы не хотят пускать никого кроме своих друзей и членов их семей, отказывая в пропуске людям, которые стояли снаружи и могли себе позволить купить билеты. К сожалению, последних было не так уж и много. Мы играли в практически пустом зале (прим.ред.‒ На пресс-конференции Макинрой выразил недовольство не только холодом в Эрмитаже, но и неправильным произношением своей фамилии в России: Макинрой вместо Макинроу).

Намного успешнее прошёл мой первый ‒ хотя надо признать, что он был бесплатный – музыкальный концерт в Париже во время Открытого чемпионата Франции. Янник Ноа (французский теннисист ‒ победитель «Ролан Гаррос» в одиночном и парном разрядах) начинал свою собственную карьеру в качестве певца и автора песен (в дальнейшем его записи стали во Франции бестселлерами) (прим.ред.‒ 11 сентября 1992г  во время первого выступления Янника Ноа в Нью-Йорке, Макинрой спел вместе с ним три песни).

Джон Макинрой Янник Ноа 2002

• Ещё в 1993 году Джимми Коннорс организовал тур чемпионов для игроков старше 35, достигших высоких результатов в ходе своей профессиональной карьеры – тур, который ещё называют ветеранским. Джимми, который был совладельцем тура вместе с предпринимателем Рэйем Бентоном, в том году по-прежнему набирал очки в рейтинге АТР и даже в возрасте 41 года был непростым соперником, почти не потерял в скорости и по-прежнему безумно хотел побеждать. Соответственно первые несколько лет в туре ветеранов он направо и налево громил почти всех. А потом появился я. Первый раз я принял участие в турнире ветеранского тура в апреле 1995 года в Москве и выиграл.

• Это была моя первая давным-давно задуманная поездка в Южную Африку (октябрь 1996г.). Я приехал туда для выступления в ветеранском турнире, и со мной была Патти. Там также были Бьорн Борг и Янник Ноа, который – и в этом я думаю, была некая справедливость – и выиграл турнир. Патти, Бьорн со своей девушкой, Янник со своей тогда ещё женой и ещё несколько человек стояли в гостиной дома Манделы. Но он пожимал руку именно мне и говорил, какая это честь для него встретиться со мной.

• 1998 год выдался отличным, я обошёл Коннорса и выиграл больше всех турниров (ветеранских). Джимми это не понравилось. У нас с ним всегда были сложные сопернические отношения, начиная с нашей первой встречи в раздевалке «Уимблдона» и вплоть до сегодняшнего дня. Джимми – странный человек: сейчас он твой лучший друг, а через минуту уже с тобой не разговаривает. Он живёт своей жизнью, сумев избегнуть подводных камней, присущих жизни знаменитостей – по большей части ему удалось остаться вдали от света софитов и заработать при этом большие деньги (в 1997 году он в итоге за кругленькую сумму продал свою долю в ветеранском туре концерну «Интернэшнл Менеджмент Груп» (International Management Group), сохраняя, тем не менее, контроль над составом участников в тех турнирах, в которых он играл сам.

Наши разногласия дошли до точки в сентябре 1998 года на финале в Далласе в матче, который стал одним из самых интересных из всех сыгранных мной в ветеранском туре. Стояла жуткая жара, он вёл в первом сете 3:2. Мой мяч попал в аут, во всяком случае, так сказал судья на линии. Вы уже знаете, что случилось потом? Я подошёл к судье на вышке и повёл себя в своём репертуаре – согласитесь, это уже практически входит в цену билета. Публика даже разочаровывается, если я хотя бы раз не взорвусь за время матча (смешно то, что раньше меня штрафовали, когда я выходил из себя, а сейчас – если я не выхожу из себя). Но в данном случае я был искренне вне себя, так как Коннорс на том этапе был моим основным соперником, и мне совсем не улыбалось, чтобы он так влёгкую выиграл очко. Я настаивал на своём, но судья на вышке так и не присудил мне очко. И надо же было такому случиться, что как раз в тот момент, когда Коннорс уже вернулся на свою половину корта и приготовился подавать, кто-то выкрикнул:

– Джимми, играй честно!

– Кто это сказал? – заорал он в ответ.

Но никто не признался. Джимми кипел, а потом, походив минуту туда-сюда, бросая грозные взгляды на зрителей, предложил:

– Пусть тот, кто это сказал, поднимет руку!

Никто руку не поднял, и тогда руку решил поднять я. Мне просто хотелось подшутить (ну, для разнообразия), чтобы разрядить ситуацию, но Джимми почему-то не развеселился.

– Всё! – закричал он, – с меня хватит!

Он последовал к своему стулу, схватил сумки и прошествовал прочь с корта. Наступила мёртвая тишина. Никто не знал, что же делать дальше. Прошло несколько минут. В конце концов, судья на вышке сказал:

– Коннорс дисквалифицирован. Гейм, сет, матч – Макинрой.

Публика негодовала, но никто и не думал уходить. Все нервничали. И я не исключение. Я стоял и не знал, что делать. Мне не хотелось, чтобы всё вот так закончилось. Спустя несколько минут я снова услышал:

– Гейм, сет, матч – Макинрой.

Вся эта ситуация начинала меня раздражать. И тут какой-то парень из публики выкрикнул:

– Вот поэтому-то от тебя и ушла жена!

Я выругался. Ситуация выходила из-под контроля, но при чём тут я? Я взял микрофон у судьи на вышке и сказал:

– Послушайте, мне не нужна такая победа, я готов играть. Я официально заявляю, я не хочу, чтобы меня засчитали победителем из-за дисквалификации соперника. И я готов ждать, пока он не вернётся.

Джимми по-прежнему не было. Тем временем тот парень на трибунах продолжал оскорблять меня. Я подумал: “Нет, я не собираюсь это терпеть”. Я пошёл в раздевалку – Коннорс сидел на стуле. Я сказал:

– Джимми, что происходит? У нас бывали стычки и похуже. В чём дело? Он ответил:

– Да мне просто надоело. Я слишком стар для всего этого дерьма. Мне это попросту больше не нужно. Тогда я сказал:

– Слушай, ну давай не будем. Это же, прямо скажем, не «Уимблдон», это ветеранский тур!

Я напомнил ему, что нас ждёт три тысячи человек, которым не терпится досмотреть финал – не можем же мы их оставить практически ни с чем после каких-то 20 минут игры.

– Забудь, не пойду я играть.

Но я видел, что он начал слегка смягчаться. Я поуговаривал его ещё немного:

– Ну давай, Джимбо, пойдём на корт и сыграем! Он странно на меня посмотрел и сказал:

– Ладно, я буду играть, если ты выиграешь со счётом 6-3, 6-2. Что?! Услышать такое от самого Джимми Коннорса? Может, он хотел меня запутать? Я ответил:

– Забудь, пошли на корт играть.

На выставочных матчах и раньше бывало, что когда один из нас чувствовал себя неважно, первый сет в матче мы играли в полную силу, потом тот, кто выигрывал первый сет, проигрывал второй, а потом мы разыгрывали третий. Таким образом мы старались развлечь публику, чтобы у них не осталось чувства, что они зря пришли на матч. Ни у одного из нас не было ни малейшего желания просто выйти на корт и разыграть выставочный матч со счётом 6-1, 6-2. Нет, всё было по-другому. Мы по-настоящему боролись – мы играли. Но Джимми был неумолим. Он улыбнулся улыбкой азартного игрока.

– Хорошо, один сет выиграешь ты, один сет – я, но победа останется за тобой. Я не знал, что и думать:

– Слушай, давай просто сыграем, а?

Но он не ответил – просто взял сумку и зашагал на корт. Под громкие аплодисменты. Мы сыграли первый сет – дело дошло до тай-брейка, который остался за мной. Мы показывали очень даже неплохой теннис. Джимми вернулся в игру. Затем во втором сете он снова начал проигрывать. Он потерял концентрацию. Он даже не садился на перерыве при смене сторон, громко рассказывая мне:

– Я собираюсь слить матч, надоело, буду просто стоять, и делать двойные ошибки.

И все это слышали. Ужасно неловкая ситуация. А потом вдруг (вечно это “вдруг”) Джимми начал лупить удары на вылет, выигрывая очко за очком. Причём не то чтобы он прилагал какие-то особенные усилия – такое впечатление, что он внутренне поставил на матче крест, тем не менее, когда у него начали проходить удары, он вошёл во вкус. В итоге он выиграл матч на тай-брейке в третьем сете. Когда игра закончилась, я сказал себе: “Ни за что не пожму ему руку”. Но когда я поднял глаза, то увидел, что он уходит с корта, не предложив пожать руку мне! И здесь он меня переплюнул. А публика принимала всё это за чистую монету. Я так расстроился из-за произошедшего, что даже не пошёл на пресс-конференцию (опасаясь, что скажу что-нибудь, о чём потом буду сожалеть – т.е., например, расскажу, что случилось на самом деле) и сразу поднялся к себе в номер.

Мы с Джимми были главными козырями в ветеранском туре: многие годы Борг то участвовал в нём, то нет, но по большей части он был не в состоянии набрать свою прежнюю форму и выигрывать. Теперь же, когда Джимми тоже начал терять интерес (кроме того, ему вот-вот должно было исполниться 46), бремя ответственности за тур всё больше ложилось на мои плечи. Я не возражал стать гвоздём программы, да я и любил соревнования (а также деньги, которые они приносили), но в то же время я был обеспокоен. Мне казалось, что у этого тура есть будущее, что теннису необходим турнир, где могли бы встречаться ветераны. Однако когда набираешь людей в тур, очевидно, что далеко не все в нём будут спортсменами одного уровня. Я играл множество матчей против соперников, которых я побеждал, и которым было совершенно всё равно.

В этом году я ехал в «Уимблдон» с новой задачей. Наряду с TV обязательствами я собирался снова сыграть на турнире в миксте – впервые с 1979 года. Я был взволнован: ведь мне предстояло играть в паре с легендарной теннисисткой всех времён и народов – самой Штеффи Граф. Столько лет агент Штеффи говорил моему агенту о её желании сыграть со мной в миксте. Я же всегда отвечал:

– Если ей так хочется со мной сыграть, пусть сама мне и позвонит. За две недели до этого мы совершенно случайно столкнулись друг с другом на «Ролан Гаррос» в зале для игроков во время её финального матча с Мартиной Хингис, когда в игре наступил перерыв из-за дождя – я как раз его комментировал. Во время нашего разговора мать Штеффи, Хайди, сказала:

– Ты знаешь, Штеффи всегда мечтала сыграть с тобой в миксте на «Уимблдоне». – Штеффи, это правда? – спросил я.

– Да, – ответила она. Тогда я сказал:

– Хорошо, давай сыграем, но у меня два условия: давай постараемся сыграть как можно лучше и доведём дело до конца.

Казалось, что нашу игру предвкушали с большим нетерпением. Матчи в первых кругах шли при заполненном стадионе, зрители были полны энтузиазма, и мы играли на славу. В четвертьфинале мы встретились с Винус Уильямс и Джастином Джимелстобом, которые за год до этого выиграли два турнира «Большого шлема» в миксте. В первом гейме я подавал и заметил, что Винус стоит в корте на приёме. Меня это повеселило. В первом гейме я подал три невозвращаемых подачи: одну в корпус, другую глубоко по линии и третью прямо по средней линии. Я видел, что она хочет принять мою подачу с размахом и на смене сторон я даже похвалил её:

– Мне нравится, как ты стоишь на приёме, – сказал я ей, – может, встанешь ещё ближе? Теперь это развеселило и Штеффи.

Мы были так раскованы, что наряду с полной энтузиазма поддержкой зрителей, которые до отказа заполнили Центральный корт, это помогло нам выйти в следующий круг в двух сетах.

Джон Макинрой Штеффи Граф

В полуфинале мы должны были играть с Йонасом Бьоркманом и Анной Курниковой. Все подходили ко мне – и знакомые, и незнакомые – взволнованные предстоящим матчем. В четверть шестого дня я вышел из будки «NBС» (мировая телевизионная компания с главным офисом в Нью-Йорке), ужасно огорчённый из-за того, как я тускло, как мне казалось, провёл трансляцию, но я сказал себе: “Послушай, забудь об этом. Подумай лучше о победе в ещё двух матчах в миксте на «Уимблдоне»”. И тут помощник продюсера передал мне записку, в которой было написано: “Позвони Штеффи”. Я позвонил ей из раздевалки. Её голос звучал несколько приглушённо:

– Джон, прости. Для меня это слишком большая нагрузка, да и сейчас уже чересчур поздно – я снимаюсь с игры.

Она сказала, что ей нужно поберечься для завтрашнего финала. Раз в жизни я даже не нашёлся, что сказать, я потерял дар речи. Пять минут я просто сидел, не в силах сказать ни слова. А потом начал злиться. День подходил к концу, и в раздевалке, кроме меня, было всего двое. Я повернулся к ним и сказал:

– Нет, вы только представьте, как эта стерва со мной поступила?! Этими двумя были Андре Агасси и его тренер Брэд Гилберт. Как оказалось, я многого не знал. Только позже мне стало известно, что эти двое, скорее всего, ещё до меня были в курсе решения Штеффи сняться с микса. Андре и Штеффи уже начали втайне встречаться и именно в тот день собирались поужинать вместе. Не знаю, перевесило ли её желание увидеть Андре желание играть в нашем матче, но раз они поженились (2000г.) и родили детей, я их – так уж и быть – прощаю.

• Великолепным днём, 10 июля 1999 года, я стоял перед 4000 человек на просторной лужайке «Международного зала теннисной славы» в Ньюпорте, на Род-Айленде.

Я был на седьмом небе от счастья с преисполненным чувством огромной благодарности. В этот день меня приняли в «Зал», и так как у меня всегда было очень острое чувство принадлежности к истории игры, этот день значил для меня не меньше, чем любой другой день в карьере.

Джон Макинрой зал славы 1999

Новый президент Теннисной ассоциации США Джуди Леверинг тоже присутствовала на церемонии в Ньюпорте. А два месяца спустя на пресс-конференции в «Теннисном центре Соединённых Штатов» во «Флэшинг Мидоуз» она назначила меня 37 капитаном команды Кубка Дэвиса США.

– Я думаю, что Джон на настоящий момент – лучшая кандидатура на пост капитана Кубка Дэвиса. Больше мне добавить нечего. Нет никого в мире, кто бы с большей страстью, чем Джон, относился к Кубку Дэвиса или к теннису вообще. Пожалуй, он лучший игрок Кубка Дэвиса во всей истории тенниса. Он выиграл 59 матчей и проиграл всего 10. Это выдающийся результат. Думаю, он добьётся не меньшего успеха и на посту капитана и будет трудиться с той же страстью и энергией, которыми он отличался, будучи игроком. Джон безусловно является самой запоминающейся фигурой в теннисном мире, самым ярким сторонником Кубка Дэвиса и тенниса. Думаю, всем этим и обусловлен мой выбор. Он уважительно относится ко всем теннисистам, ко всем, кто связан с теннисом. Я считаю, что это прекрасный выбор, как для Кубка Дэвиса, так и для тенниса вообще. Джон стал в один ряд с такими блистательными именами, как Билл Тилден, и Билл Талберт, и Тони Траберт, и Артур Эш...

Компания что надо, и я был преисполнен необыкновенной гордостью, что теперь я тоже стал одним из них.

Я не выносил того, что капитан не мог достаточно контролировать такие, казалось бы, банальные вещи как теннисные мячи или же тренировочные корты. Я хотел сам тренировать свою команду, но быстро выяснил, что тренеры игроков изо всех сил охраняли свою сферу влияния и возражали против моего вмешательства.

В итоге я смог довести команду до середины горы, но не сумел затянуть её на самую вершину.

Последующие несколько месяцев (2000г.) я и думать не хотел о Кубке Дэвиса. В ноябре я встретился с будущим президентом Американской теннисной ассоциации Мервом Хеллером и с Джуди Леверинг, якобы чтобы обсудить, как будет проводиться Кубок Дэвиса в следующем году. Тогда-то я и сделал официальное заявление, что после долгих раздумий и поисков я решил оставить свой пост. Они не сопротивлялись.

Многие и в СМИ, и в теннисном мире подвергли меня резкой критике за это решение (покинуть пост капитана команды на Кубок Дэвиса). Однако я всё-таки считал, что наши шансы в Кубке Дэвиса возрастут, если кресло капитана займёт вместо меня кто-нибудь другой.

И какую же замену мне нашли!

13 декабря 2000 года американская теннисная ассоциация назначила 38 капитаном команды Кубка Дэвиса Патрика Макинроя. Капитан Патрик! Вот это ирония судьбы! Какую же бурю чувств я испытал. Но преобладала всё-таки гордость.

Патрик Макинрой капитан US Davis Cup 2007

• Я, Мэри (прим.ред.‒ Мэри Карильо вместе с Макинроем выиграла «Уимблдон-1977» в миксте) и Дик Энберг (американский спортивный комментатор) находились в кабинке «CBS», комментируя полуфинальный матч Сампраса с Хьюитом («US Open-2000»), когда мне передали записку. К моему изумлению, в ней было написано, что в соседней ложе находился президент Клинтон, который бы хотел со мной поговорить. По пути ко мне присоединились Патти, Кевин и Анна и все вместе мы провели с президентом полчаса за очень информативной беседой. Спустя какое-то время меня поймали операторы «CBS», и кто-то заметил, что я не разговаривал, как обычно, а слушал – это мне так не свойственно. Они засекли время, и оказалось, что я молчал целых восемь минут – новый рекорд!

Джон Макинрой Билл Клинтон 2000

Президент Клинтон произвёл на меня огромное впечатление (чего нельзя сказать об Анне, которая просто умирала со скуки). Он знал о теннисе куда больше, чем я мог предположить, да и вообще он столько всего знал, что с ним было приятно пообщаться (то есть, скорее, послушать). Невероятно, но спустя короткое время мне передали записку. Я был уверен, что мой продюсер Боб Мэнсбах хотел, чтобы я вернулся в кабину. Мне как-то сложно было представить, что я смогу произнести: “Извините, мистер президент...”, так что я не стал её читать. Однако через пять минут президенту тоже вручили какую-то записку – наверняка немного поважнее моей, и пока он её читал, я решил почитать свою. Я не ошибся.

– Мистер президент, могу ли я попросить Вас уволить моего продюсера? – спросил я. – Он просит меня вернулся в комментаторскую кабину.

Мы оба от души посмеялись над этим инцидентом. Когда я вернулся, Мэри и Дик завидовали мне белой завистью – и я, конечно, не отказал себе в удовольствии их подразнить.

• Если бы тогда, когда «Всеанглийский теннисный клуб» отказал мне в членстве (1981г.), мне сказали, что однажды я сыграю с Бьорном Боргом в Букингемском дворце, я бы ответил: “Да-да, а ещё я буду играть в ветеранском турнире и комментировать женский теннис”.

Тем не менее, несмотря на утверждение Пэта Кэша (австралийский теннисист ‒ победитель «Уимблдона-1987»), что я смогу проникнуть в Букингемский дворец только одним способом: перебравшись через ограду, во время Уимблдонского турнира 2000 года, в воскресенье первой недели, когда матчи традиционно не проводятся, я проехал сквозь дворцовые ворота к корту в центре роскошного парка, и мы с Бьорном (Боргом) непринуждённо разыграли выставочный матч в благотворительных целях перед небольшой группой приглашённых, среди которых были принц Эндрю (средний сын королевы Великобритании) и его жена Сара Фергюсон (прим.ред.‒ Находились в разводе с 1996г., однако продолжали жить в одном поместье и совместно воспитывали двух дочерей).

Букингемский дворец 2000

В тот день мне очень не хватало принцессы Дианы (первая жена принца Чарльза, погибшая в 1997г.): когда мы до этого несколько раз встречались, она относилась ко мне с большой теплотой, сочувствуя моим проблемам с прессой в период моего развода, тогда как ей самой доставалось в сто раз больше, чем мне.

О наркотиках

Это были 80-е годы, и наркотики в туре, где заработки позволяли их оплачивать, были не менее распространены, чем в остальном обществе (я также подозреваю, что стероиды и амфетамины уже тогда начали проникать в теннисную элиту).

В то время было принято проявлять уважение к турниру. Сейчас это может показаться сумасшествием, но игроки прикидывали: за сколько дней до турнира можно принимать наркотики. За неделю? За день? Всё зависело от человека.

В заключение

Джон Макинрой

За плечами у меня был неудачный брак. У меня были неудачи куда большие, чем постепенный и неуклонный спад в карьере. Я прилагал большие усилия – куда большие, чем когда бы то ни было – чтобы быть хорошим мужем, хорошим отцом. В конце концов, я начал обретать себя. Если мне хоть немного повезёт, ещё очень многое ждёт меня впереди.

У меня было столько возможностей: искусство, теннис, телевидение... Я подумал о том, что, может быть, когда-нибудь я займусь и политикой. В жизни случались вещи и поудивительнее. Если уж Джесси Вентура (актёр, ведущий радио и телешоу) смог стать губернатором Миннесоты, кто знает, кем стану я?

И об этом безусловно я всерьёз.

Подпись Джона Макинроя

 tennis i.com download book

tennis i.com bookДругие материалы по этой теме:


Бьорн Борг – плейбой, кутила, наркоман? 

07/02/2015 , Автор: Игорь Ивицкий

Добавить комментарий